Сделка США и Ирана: война окончена? Текстовая версия подкаста «Что это было?» с иранистом Никитой Смагиным

Иран и США договорились о сделке. «Да прольется нефть», — объявил президент США Дональд Трамп. Иранские власти, в свою очередь, заявили о победе над Америкой. При этом о содержании сделки известно очень мало. Так в чем компромисс? Кто от него больше выигрывает? И надолго ли мир?

Ведущий подкаста Русской службы Би-би-си «Что это было» Сева Бойко обсудил эти вопросы с иранистом, автором телеграм-канала «Исламизм от иноагента» Никитой Смагиным (в реестре «иноагентов в России).

Би-би-си: До последнего было непонятно, удастся ли достичь соглашения. В чем были трудности — и как получилось это сделать?

Никита Смагин: Во-первых, нужно понимать, что соглашение еще не подписано. Оно всегда может вдруг сорваться. Подписание предполагается в пятницу, причем даже есть вероятность, что будет сам [президент США Дональд] Трамп, есть такие слухи.

Как бы то ни было, есть еще время. Я думаю, не случайно сделано так, чтобы после того, как стороны договорились, они еще подождали, посмотрели по сторонам. Но главное, конечно, что стороны не могли согласовать детали, потому что ситуация менялась динамично, и менялась не в пользу США.

Как удалось достичь соглашения?

США изначально вошли в военные действия с Ираном с задачей улучшить свою переговорную позицию. Конечно, была задача максимум — сменить режим, это не получилось. Как минимум задача была улучшить свою переговорную позицию, надавить на Иран таким образом, чтобы он был более покладистым.

В результате получилось все ровно наоборот, более того, я бы сказал, что появилась дополнительная переменная в этом деле.

Первичной, главной задачей США оказалась даже не ядерная сделка, а устранение тех проблем, которые создала сама война: блокировка Ормузского пролива, которая привела к энергетическому кризису.

Эта проблема, которой вообще не было, не существовало до начала войны, стала первичной.

Иран понимал, что ситуация меняется (по крайней мере, на переговорах) скорее, в его пользу. Получалось, что Трамп должен пойти на какую-то попятную. Видимо, он и пошел на уступки, потому что без этого соглашение было бы невозможно.

Так что Соединенные Штаты не улучшили, а ухудшили свою переговорную позицию путем военных действий. И, разумеется, Трамп не сразу готов был это принять, и шел долгий торг.

На этом фоне еще были, конечно, военные действия, которые усугубляли эти проблемы. То тут, то там происходили какие-то инциденты, которые осложняли переговорный процесс. Но, тем не менее, похоже, что, по крайней мере, сейчас какие-то условия они согласовали и какой-то компромисс достигнут.

Би-би-си: То есть, когда Трамп говорит «Да прольется нефть», объявляя об этом как о победе или разрешении конфликта, мы должны помнить, что перестала она течь после американских ударов по Ирану, если обобщать?

Н.С.: Да, разумеется. Получается, что это и есть первичная история, и которую, видимо, в первую очередь и решают сейчас.

Очевидно, что сейчас не решается вопрос ядерной сделки или ядерной программы. Этот вопрос, скорее, откладывается на потом. Возможно, в меморандуме будут содержаться какие-то пункты на будущее про ядерную программу, что Иран потом что-нибудь как-нибудь сделает. Может быть.

Но в целом, конечно, первично сейчас для США и для Трампа — это открыть пролив, чтобы нефть снова пошла в каком-то объеме, куда более большим, чем последние три месяца, на мировые рынки, и чтобы энергетический кризис сгладить.

Так что да, конечно, главная проблема создана была самой войной.

Ситуация в Ормузском проливе

Би-би-си: Мы записываем этот подкаст в 09:00 по московскому времени в понедельник, 15 июня. Мы понимаем, что сейчас — на момент записи подкаста — происходит в Ормузском проливе, и, соответственно, что будет дальше в контексте вот этой сделки?

Н.С.: Последние дни там были некоторые инциденты, были атаки на танкеры. Соединенные Штаты атаковали танкер. По крайней мере, это было в конце прошлой недели точно. После этого я не помню, чтобы были какие-то серьезные инциденты.

Как и прежде, существует такой своеобразный режим, необъявленный, по которому Иран пропускает кого-то, а остальных не пропускает. Тех, кого он пропускает, — это либо его партнеры, дружественные Ирану страны вроде Китая и России (хотя у России там танкеров нет), Пакистана, Индии и еще некоторых стран.

С другой стороны, есть страны, есть компании, которые договаривались об индивидуальных каких-то правилах с Ираном, видимо, что-то платили Ирану, как правило, за это дело, и тоже проходили.

Остальные, соответственно, не проходят. Примерно такой была ситуация. Большая часть танкеров, таким образом, не проходила через пролив.

Есть разные оценки, сколько в итоге действительно проходило, но, тем не менее, большая часть так или иначе сталкивалась с трудностями.

Это не говоря о возросших страховках, о некоторых проблемах логистических, о том, что в целом это все скорее способствовало тому, чтобы этим путем танкеры не шли, потому что понимали, что там опасно, и там могут по тебе долбануть.

Нужно не забывать, что блокировал пролив не только Иран. США тоже блокировали, но они блокировали именно иранские суда, они им не давали выходить вообще. Не то что бы это удавалось на 100%, но процентов на 90, видимо, удавалось.

Иран пытался применить стандартную практику: переливать нефть на танкеры китайские, чтобы выходили уже из пролива китайские танкеры, а не иранские, и их уже не блокировали. Насколько я понимаю, какую-то часть нефти все-таки удавалось провезти, но не большую часть.

Противники сделки в Иране?

Би-би-си: Вы писали у себя в телеграм-канале об интересном феномене, если можно так сказать, что в Иране были противники сделки. Кто и почему?

Н.С.: Это действительно любопытно, потому что в Иране были протесты сразу в нескольких городах, как минимум в Тегеране и Мешхедe.

Похоже, что речь идет о некотором организованном действии, против даже не столько сделки как таковой или определенных условий сделки. Главное — против кого. Это достаточно персонифицированные протесты были с точки зрения целей, это были протесты против главы МИД Ирана Аббаса Арагчи и спикера парламента (Меджлиса), главы переговорной группы Мохаммад-Багера Галибафа.

На этих протестах кричали лозунги, которые говорили о том, что Арагчи и Галибаф, мол, предатели, они с США идут на соглашение, они забыли о том, что они убили нашего верховного лидера, и все такое.

Что здесь важно? К Арагчи тут совсем претензии очень странные, потому что он никаких решений не принимает. Это сугубо техническая должность, это глава МИД, который просто переговаривается, в лучшем случае что-то советует. На самом деле все, что он принимает, это, разумеется, не его решение. Это решение кого-то за ним.

А кто принимает решение в этой системе, примерно понятно. Это Корпус стражей исламской революции, прежде всего. И, видимо, верховный лидер, если он в здравии и в нормальном состоянии, в чем есть некоторые сомнения.

Второй человек — это Галибаф, глава переговорной группы, спикер парламента. Он, может быть, чуть больше влияет на принятие решений, и против него тоже направлены эти лозунги. Я думаю, что главная цель — это он.

Дело в том, что у него был конфликт весной с КСИР. Корпус стражей исламской революции хотел его вытеснить из этой парадигмы, из переговорного процесса.

За Галибафа вступился парламент. Парламент вступился не столько за него, а скорее, понимая, что если выдавливают спикера парламента, то, скорее всего, Корпус хочет, чтобы парламент больше никаких значимых решений не принимал, по крайней мере, не влиял на них. Это скорее попытка защитить свою субъектность, и в итоге они ее отстояли.

Так что, видимо, Корпус стражей исламской революции, безусловно, одобрял эту сделку. Разумеется, он ее финализирует, и она не может быть заключена без него.

Я напомню, эти протесты были не против КСИР, а против конкретных людей, которые к Корпусу отношения прямого, скажем так, не имеют (Галибаф формально тоже выходец из КСИР, но это уже другая история).

Так вот, здесь у нас феномен некоторой внутриполитической борьбы: в Иране, несмотря на то, что Корпус стражей исламской революции доминирует и пытается подмять под себя все ветви власти, мы видим, что ветви власти сопротивляются. Сопротивляется президент, сопротивляется парламент, ну, на самом деле, и все.

Где-то у них получается, где-то нет, чаще, наверное, не получается, но тем не менее, сопротивление есть.

Мне кажется, очень показательно, что сопротивляются именно те институты, которые выбраны. Не выборные институты — духовенство, Совет стражей Конституции, который не выбирался, но оказался одним из самых важных институтов на протяжении всей истории Ирана, потому что он и законы проверяет, и кандидатов к выборам допускает или не допускает.

Вот эти все не выборные институты, они молчат, духовенство в целом молчит, а пытаются о чем-то говорить именно те, за кем стоят какие-то люди, которые за них голосовали, пусть и на очень усеченных выборах.

Последние выборы в Иране были очень своеобразные. Они были и с явкой минимальной, и с недопущением почти никаких кандидатов от альтернативы. Даже по меркам Ирана они были весьма и весьма ограниченными.

Все равно любопытно, что это сопротивление пытаются оказывать те люди, которые говорят, что за нас хотя бы кто-то голосовал, а за вас вообще никто не голосовал. Вы кто? Вы военные, которые просто хотят править, потому что экстренная ситуация, больше ничего за вами не стоит.

А военные, наоборот, они скорее продавливают позицию, что мы должны принимать все решения, мы тут теперь власть, и неважно, что вы говорите, и пытается их выдавить.

Показательно, что есть борьба внутренняя, и пока еще Корпус не полностью монополизировал систему, хотя он, конечно же, к этому стремится и пытается всех передавить.

Что будет с иранским ураном?

Би-би-си: Я хочу задать несколько вопросов про сделку. Было заявление Трампа, что когда рассеется дым, мы под руинами раскопаем остатки радиоактивной пыли и вывезем это все из страны. А мы вообще понимаем, что на самом деле в этом меморандуме написано про иранскую ядерную программу, а не в соцсети TruthSocial, который пользуются президент США?

Н.С.: Нет, конечно. Не понимаем. У нас нет текста меморандума, у нас есть только слухи о меморандуме. И разные стороны разные заявляют.

Я думаю, что более или менее уверенно можно сказать, что там не будет никаких четких обязательств со стороны Ирана по ядерной программе. Потому что, опять же, в том-то и задача меморандума, что это некоторое соглашение о перемирии, таком твердом перемирии. Не о таком перемирии, которое последнее время существовало, когда вроде и перемирие, а вроде и друг друга бомбят периодически. А именно о нормальном, стабильном, с открытием Ормузского пролива.

Но при этом главные вопросы, к которым стремились США до начала военных действий, откладываются на потом. 60-дневный срок дается, в течение которого будут проводиться переговоры.

Совсем не факт, что они за эти 60 дней к чему-то придут, это уже будет другая история.

Было бы странно ожидать, что в договоре будут какие-то четкие обязательства со стороны Ирана. Потому что если бы они были, то это был бы не меморандум, не какое-то промежуточное соглашение, а итоговое и окончательное, и Трамп бы заявил о своей победе. Ну, он в любом случае заявил бы о своей победе, что бы там ни было написано.

Что касается вывоза обогащенного урана, то судя по всему, что мы видим по каким-то утечкам, судя по логике, говорит скорее о том, что Иран вполне готов согласиться на то, чтобы обогащенный уран был разбавлен.

Обогащенный уран, я напомню, обогащен до примерно 60%, местами даже больше 60%. Это еще не оружейный уран, но уже близко к нему. США говорят, что нам нужно его вывезти. Иран говорит, если вы переживаете, то мы готовы его разбавить до минимального уровня, чтобы не было рисков того, что он будет оружейным.

Так что разбавить, конечно же, Иран в целом готов, я думаю. Но отдать уран, видимо, не готов.

Была еще одна версия, что якобы Иран готов отдать уран Китаю, а не США, потому что тогда у Китая можно его обратно вернуть, если вдруг США не выполнят какие-то положения. Но пока, как будто бы, этот вариант тоже остается такой запасной версией.

Разбавление — да, вывоз, видимо, пока нет. Я в это вообще пока плохо верю.

Как Трамп говорит, что американцы придут раскапывать… Ой, это вообще какой-то фантастический сценарий, чтобы американцев пустили раскапывать ядерные объекты, не думаю, что это будет так.

Тем не менее, все это нам указывает на то, что какое-то соглашение по атому, конечно, возможно. Другой вопрос, что навряд ли это будет то соглашение, к которому стремились США.

Я думаю, что если будет соглашение по атому, то скорее нас ждет что-то типа усеченном варианта ядерной сделки с Обамой, из которой Трамп в 2018-м году вышел, после чего и начался весь сыр-бор.

Что будет с санкциями против Ирана?

Би-би-си: Трамп вспоминает Обаму недобрым словом всякий раз, когда говорит о причинах войны. Если для США было важно в первую очередь разобраться с ядерной программой, то для Ирана, наверное, важно разморозить замороженные активы, нефтяные деньги и решить вопрос санкций. Значит ли достижение соглашения, что в этом направлении будут какие-то уступки?

Н.С.: Я думаю, что да, конечно. Без этого невозможно никакое соглашение.

Чего Иран требовал прямо сейчас? Он использовал Ормузский пролив как некоторый актив для давления на США и для того, чтобы начать движение дальше.

Иран требовал за открытие Ормузского пролива каких-то уступок прямо сейчас, и я думаю, что, скорее всего, некоторая разморозка активов должна последовать, причем она может последовать уже прямо сейчас.

Тут мы, конечно, снова входим в сферу спекуляции, потому что у нас деталей этого соглашения нет.

О чем говорит иранская сторона? Сразу несколько политиков за последние сутки высказались, что у нас открывается Ормузский пролив, что у нас прекращаются военные действия, и что еще очень важно, что прекращаются военные действия Израиля против Ливана. Это условия соглашения. Это, на самом деле, уже действительно серьезная победа для Ирана, потому что они включили ливанскую повестку — войну против «Хезболлы» — в соглашение с США.

С одной стороны, это один из самых главных, наверное, успехов Исламской республики: включить в договор своего союзника. С другой стороны, это один из наиболее сомнительных пунктов в этом всем деле, потому что больше всего шансов, что что-то сорвется, пойдет не так, потому что Израиль в этом явно не заинтересован.

Израиль, конечно же, не хочет, чтобы условиями соглашения Ирана с США была его политика против «Хезболлы». Мы как раз видели сейчас удары по «Хезболле» прямо в тот момент времени, когда вроде как стороны договариваются об итоговых пунктах. Трамп снова был возмущен.

Мне кажется, на этом треке больше всего шансов, что что-то пойдет не так. Либо Израиль намеренно попытается сорвать, либо просто военные действия возобновятся, потому что «Хезболла» тоже не сидит без дела, она тоже наносит удар по Израилю, это все-таки двусторонний процесс.

Что касается разморозки активов, то я думаю, что, конечно же, США должны их разморозить. Все или не все — не знаю.

Другой вопрос, что я вообще не уверен, что нам дадут полный текст соглашения в пятницу, посмотрим. Возможно, как это бывает, разные тексты могут дать: американская сторона свой, иранская сторона — свой. Это тоже не исключено. Пока стороны постоянно так и делали: Трамп говорил одно, Иран другое.

Сейчас у нас уже были рассказы, что якобы 3 млрд долларов, замороженных в ОАЭ, уже разморожены, чтобы Иран больше по Израилю не наносил удары. Так это или не так, непонятно. Исключать этого нельзя.

Я не исключаю, что на самом деле этот меморандум в итоге окажется такой серьезной помпой, за которой что-то подписано, но что именно подписано, до конца не будет известно. Там может быть какая-то секретная часть, или что-то в этом роде.

Потому что на самом деле, если мы представляем реальное пространство для компромисса, то, скорее всего, это будет так или иначе победой Ирана. И если Трамп реально это предъявит миру и общественности, то, в общем-то, не очень понятно, как он это представит как свою победу.

Кто побеждает?

Би-би-си: Чуть-чуть контекста про Израиль и «Хезболлу». Израиль и США — союзники, они вместе вели военную операцию против Ирана. Иран и «Хезболла» (военная организация, которая существует на территории Ливана) — тоже союзники. И «Хезболла», соответственно, поддерживала Иран в этой войне ударами по Израилю. Ну, а Израиль провел операцию против «Хезболлы», введя свои войска на территорию соседнего Ливана, и продолжил удары по «Хезболле», даже когда между Вашингтоном и Тегераном было достигнуто перемирие. Из-за этого все чуть не сорвалось, буквально в воскресенье, 14-го июня, и Трамп был очень зол.

Но удалось всех остановить, и «Хезболла» перестала бить по Израилю, а Израиль перестал бить по «Хезболле», и Иран перестал защищать «Хезболлу» ударами по Израилю. Я правильно все описал?

Н.С.: Примерно так, да.

Би-би-си: Хорошо. И теперь возвращаюсь к вашему тезису о том, что если мы увидим полный текст соглашения, то, вероятнее всего, станет очевидно, что победил в этой войне Иран. Можете объяснить, пожалуйста, почему Иран можно считать победителем?

Н.С.: Я бы как раз не использовал слово победитель, потому что здесь тут есть контекст внутренней повестки Ирана. В результате войны Иран оказался в ситуации, когда его экономика находится в самом плачевном состоянии с 78-79-80-го годов. Так что эта победа, если она и есть, то она, конечно же, очень спорная. Может быть, пиррова. Так что я бы пока не использовал именно это слово, потому что есть какие-то аспекты, которые кажутся не совсем победные.

Иран явно не проиграл, а США явно не выиграли, я бы сказал так. Потому что у нас в первую очередь сегодня решается вопросы не ядерной программы, пока что, по крайней мере, а вопрос Ормузского пролива, которого вообще не существовало до начала военных действий, это проблема, которая появилась после начала всего происходящего.

При этом, с большой вероятностью, Иран получит какие-то активы взамен, возможно, даже послабление по санкциям, а это уже серьезно. До этого у нас была, когда Байден разморозил какую-то часть иранских активов в обмен на освобождение американских заключенных из Ирана. И тогда, конечно, Трамп на него обрушился, что Байден деньги дает террористическому режиму и все такое.

Сейчас мы видим, что Трамп с большой вероятностью сделает ровно то же самое, только в куда больших масштабах. Там, скорее всего, будут некоторые аспекты, что эти деньги можно будет потратить только на гуманитарные нужды и так далее. Но по факту мы понимаем, что это предоставление денег Исламской республике, которые США годами блокировали в иностранных банках.

Мне кажется, что общая парадигма у нас в том, что Трамп ввязался в войну, из которой он выходит явно не победителем и с сильно подпорченным, скажем так, реноме.

Другой вопрос, что я бы тут все-таки высказался в защиту Трампа. Он совершил серьезную ошибку — по крайней мере, сейчас это выглядит вполне себе как ошибка. Ничего хорошего нет в том, чтобы ввязаться туда, где потом не можешь выйти победителем, и выходишь с сильно худшими позициями, чем входил.

Но он, по крайней мере, как мы сейчас видим, не сделал другого. Он не сделал шаг в сторону того, чтобы пойти на риск и продолжить военные действия. Со всеми оговорками — мы пока не знаем, может быть, в пятницу все сорвется, может быть, еще что-то произойдет. Но если мы представляем, что действительно достигнуто какое-то временное соглашение, по крайней мере, по Ормузскому проливу (по ядерной программе — непонятно), и они действительно подписывают и все такое, то мы видим политика, который совершил ошибку. Который хотел Тегеран за три дня, у него это не получилось. Но после этого, через три месяца, он все-таки понял, что дальше эскалировать это еще опаснее. И прекращает, и выходит из конфликта.

Как мы понимаем, не все политики, которые начинают военные действия и совершают ошибку, идут этим путем. Так что это нам скорее показывает, что Трамп может сделать шаг назад, может, в общем-то, выйти даже с подпорченной репутацией, но все-таки не пойти на еще большую эскалацию, которая чревата еще большими проблемами, куда более масштабными.

И в этом смысле, мне кажется, есть какая-то надежда на то, что с Трампом не все так плохо. Он, конечно же, совершает ошибки, он много делает эксцентричного, но он может и сделать шаг назад.

Что ждет Иран?

Би-би-си: Мы можем также резюмировать ваши рассуждения по поводу иранских политиков и иранской политики, каким политический истеблишмент этой страны и ее лидеры выходят из этого конфликта? И что это значит для населения Ирана, которому Трамп в свое время обещал помощь в свержении режима?

Н.С.: Для Исламской республики, конечно же, самое сложное время начнется после того, как прекратятся военные действия.

У них разрушенная страна, причем она разрушена, может быть, даже больше внутренними мерами, чем военными действиями.

Есть проблема серьезная с безработицей. Только по статистике, которую власти Ирана озвучивали, 2 млн человек потеряли работу. Удары, конечно, сделали свое дело в каком-то смысле, но главная проблема была с отключением интернета.

Отключение интернета на три месяца привело к тому, что миллионы людей начали терять работу, потому что до 10 миллионов человек в Иране так или иначе завязаны на интернет-сферу. Опять же, это данные, которые из Ирана озвучиваются, то есть, это еще оптимистичные данные.

Примерно на 5% увеличилась бедность — примерно на 4,5-5,5 млн увеличилось количество людей за чертой бедности. До этого 40% были за чертой бедности.

Инфляция, по-моему, 115% была в начале мая, сейчас еще больше продуктовая, не вся.

Все это нам говорит о том, что Исламская республика сталкивается с серьезным… еще, наверное, не совсем коллапсом экономическим, потому что все-таки сказать, что развалилась экономика, нельзя. Но это чревато куда более серьезными проблемами внутри, чем когда-либо за историю Ирана, кроме 79-80-го года. Тогда было что-то подобное.

ВВП Ирана, по оптимистичным оценкам, в этом году на 10% сократится. Понятно, что в теории можно представить разморозку активов, снятие санкций, и это может как-то ослабить ситуацию, но даже это не даст краткосрочно сразу выхода из ситуации.

Внутренние проблемы в Иране — они очень структурные. Это не только удары и не только отключения, но еще и внутренние проблемы, которые только усугубляются.

И на этом фоне еще более тревожно, что ситуация экономическая ведет к еще большим проблемам внутри, а на первый фон выходят люди, которые умеют, пожалуй, только воевать. Принимают решения все больше люди, которые не имеют никакого опыта, кроме военного. Они оказываются людьми, которые будут решать и экономические вопросы, и социальные вопросы, и какие-то другие вопросы. Они будут принимать все решения на этом пути.

Я бы сказал, что главная проблема — это что на фоне вот этой трансформации в пользу военных куда менее компетентные люди оказываются у власти, и теперь они будут решать все вопросы. Для этой системы это может быть серьезным фактором.

Даже если мы говорим про вопросы, связанные с консолидацией власти, с тем, что было единение вокруг флага, это во многом так и было, конечно, лоялисты объединились. Но это не значит, что вся страна в едином порыве объединилась вокруг власти. Большая часть страны скорее замерла в ожидании того, что будет дальше. Пока военные действия шли, разумеется, никто не протестовал (были протесты, но единичные).

Тем не менее, эти люди не стали сторонниками Исламской республики. Не было никаких серьезных звезд, селебрити, которые высказывались бы в пользу Исламской республики за это время, хотя в январе против нее высказалось огромное количество звезд (как раз когда были протесты и их жесткое подавление). Сама Исламская республика очень нервно реагирует на любые попытки выйти на улицу, организовать какие-то демонстрации. Была пара штук таких попыток, даже были случаи, когда стреляли по окнам в это время, из которых скандировали лозунги.

Если бы Исламская республика была уверена, что все население в едином порыве объединилось вокруг нее, я не думаю, что она бы так реагировала на все происходящее.

Я думаю, что протестная активность, внутренняя турбулентность и, в принципе, проблемы внутри страны, они, конечно же, ждут Иран в еще большей степени, чем раньше. И тут сразу встает вопрос о компетентности органов, о том, что они будут делать. Они, конечно, готовы применять насилие против протестующих, но я уверен, что не то что бы они сильно горят желанием это делать. Они готовы стрелять по людям, выходящим на улицу, но сказать, что они прямо жаждут это делать, я в этом не уверен.

И еще один момент, который осложняют все происходящее, — это внутриэлитные столкновения. Все не очень монолитно, и органы друг с другом борются, перетягивают канат. Если заканчиваются военные действия, то органы власти, которые обычно принимали решения в Иране, задаются логичным вопросом, а почему, собственно, военные действия закончились, а нами все равно военные правят? Хорошо, на период войны мы готовы делегировать что-то, как-то потерпеть и все такое. Но сейчас-то почему? Их же никто не выбирал. А нас-то! (Я повторюсь, выборы очень и очень условные, но тем не менее).

Раньше был человек, который как-то их разруливал, это был [верховный лидер] Али Хаменеи. Он был авторитетным человеком и пытался урегулировать все эти вещи, и в последнее время ему даже отчасти это удавалось.

Как это будет дальше, насколько получится новому верховному лидеру [Моджтабе Хаменеи, сыну Али] все это урегулировать и разруливать, — это большой вопрос. Решение сделать его верховным лидером — это было решение в пользу определенной фракции в Иране, далеко не всего истеблишмента.

Я думаю, что Исламскую республику ждут впереди неровные годы и сложные внутренние процессы. Другой вопрос, что сказать толком, к чему они конкретно приведут, мы пока не можем. Но спокойная жизнь, я думаю, там вряд ли будет.