Блог из Луганска: дымный край

Иногда, чтобы решиться на что-то, нужно просто понаблюдать за людьми. Даже не спрашивать ничего, а просто посмотреть, как выходят из аналогичной ситуации твои соседи, коллеги, знакомые, какие они находят решения, источники выживания и оптимизма.

Я живу в частном секторе. От центра - минут сорок пешком быстрым шагом, но при таком, казалось бы, неплохом соседстве район мой считается окраинным и унылым. Не самый лучший, в общем-то, район для приобретения недвижимости.

Мой район в Луганске - старейший. Его начали заселять более ста лет назад вместе со строительством заводов. Мой район очень долго населяли только заводчане - благо заводов в округе множество.

Мы и живём в таком себе треугольнике из заводов – автосборочного и имени Октябрьской революции, а чуть выше швейная фабрика "Стиль" и уже осовремененный завод "Маршал", единственный кроме "армии" способ заработка для мужчин в Луганске.

Наделы раньше были большими – по 18 соток. Раньше, это сто лет назад. Если верить домовой книге, моему дому 103 года, но он в свои 103 выглядит вполне себе ничего.

Так вот, земельные наделы за столетие, конечно, делили между наследниками и продавали. Умудрялись продавать даже части домов.

Домишки у нас все похожие, строились в одно время и из одного строительного материала – белого камня мергеля на глине. Невысокие дома из-за цены на этот камень, похожи. Они и спустя сто лет похожи – смотрят четырьмя окнами на улицу из-под невысокой крыши.

Наш дом приобрели мои дед и бабушка, когда вернулись из эвакуации вместе с заводским оборудованием. Денег у них не было, и им на такую покупку сложились все дедовы братья. Долг семья отдавала ещё много лет.

Дом тогда казался огромным – три комнаты! В каждой по печке, которые долго ещё топили углём. Конечно, никакой воды и газа тогда ещё в доме не было. Иногда мне хочется отмотать время назад и увидеть наш дом, огород и улицу, какими они были в детстве моего отца.

Как и раньше, наша улица заканчивается притоком Лугани - грязным ручьём, в который часто сбрасывают мусор жители ближайших домов.

Но если не видеть мусор, можно заметить, что вода в реке разная – зелёная от ряски летом и покрытая жёлтым ковром листвы осенью. Над водой сплели ветки вековые деревья, которые наверняка помнят ещё моих деда и отца.

Когда-то по льду полноводной Лугани катался на коньках мальчишкой мой отец и провалился под лёд, а моя бабушка вытащила его. Отец легко выкарабкался из этой передряги, а бабушка умерла от воспаления лёгких, оставив на руках деда двоих сыновей, младшему было всего пять. И отцом, и матерью для мальчишек стал овдовевший дед в свои пятьдесят.

До самой смерти он работал на заводе, как и все мужчины на нашей улице. Я помню утренний гудок завода и топот мужских ног на смену, а вечером, дружно, назад.

Завод кормил каждую семью на нашей улице. Мальчишки заканчивали ПТУ, чтобы стать хорошими слесарями, как и их отцы, а самые амбициозные замахивались на ВАУШ (Луганское высшее военное авиационное училище штурманов. - Ред.), грезя о небе.

Нет ВАУШа уже давно, нет заводов. Остались контуры прежней жизни, как стены дома, в котором нет крыши, но остались ворота с навесным замком. Таких домов-призраков в округе великое множество.

Бросить дом – это билет в один конец. Только в кино можно вернуться в запертый дом и найти его таким же, как много лет назад. У нас дома не бросали даже тогда, когда над ними разрывались снаряды.

Дом – единственное богатство всех моих соседей. У нас ещё можно отыскать деревянные сундуки с медными ручками, потемневшие оклады старинных икон, потускневшую вышивку в деревянных рамах, белёные, пахнущие временем, стены и фарфоровую посуду – тонкую от времени.

За стенами каждого дома своя история. Чаще – не весёлая. Безработица, поиски средств к выживанию, поиски работы.

Те мужчины, кто не пошёл "служить", ищут способы заработка – сдают металл, чинят обувь, плетут веники, возделывают огороды. Хотя чаще – уезжают, оставляя детей, дом и хозяйство на женщин. Знают, что женщина справится, а они в чужой стороне за гроши строят дома.

Чаще всего возвращаются без денег, исхудавшими и отчаявшимися. Москва, как известно, большая лотерея, но счастливый билет попадается в ней очень немногим.

Ещё у нас много пьют. От безысходности, безработицы, потерянности. Хотя алкоголизму нет оправданий. Самогон варят и продают на каждой улице, мужчины копают и сдают металл, чтобы купить самогон. Наркоманы лазят в брошенные дома, чтобы раздобыть денег на дозу.

Ветшает мой частный сектор. Давно нет заводского гудка. Давно не дымит самая большая доменная печь, которая как маяк была видна издали. И ещё не стучит сердце моего края – перестал ходить старенький трамвай, транспорт столетия. А ведь до войны исправно дважды в час стучал по рельсам пыльный трамвай – вечный двигатель моего края.

Украден и сдан на металл троллей. За него кто-то даже отбывает свой срок. Иногда пускают слух – запустят трамвай, только не в этом, а, возможно, в следующем году. Но чем больше проходит времени, тем сильнее заиливает рельсы, тем больше мусора на них.

Мой район подтапливает вода из Лугани, которую качает старенький насос. На домах и заборах кое-где можно увидеть следы стихии – разлив реки, по которой ещё в прошлом веке ходил прогулочный пароход.

Время неумолимо. И если закрыть глаза на все эти необратимые последствия войны, всё также весной цветут абрикосы, щедро покрывая землю в июле ковром спелых ягод.

Также осенью кружат голову запахи костров, а мошки водят свои хороводы в лучах первого тёплого мартовского солнца.

Мой край никогда не был краем богатых людей. Все мои соседи из простых тружеников, людей с мозолистыми руками и тяжелой поступью.

Они чтут праздники, одевают всё лучшее на Пасху и хлебосольно принимают гостей. С первым теплом наводят порядок возле домов и подолгу стоят у ворот с соседями. Раньше – до глубокой ночи, сейчас с сумерками улица пустеет. Нет людей, не горят фонари. Плотнее запираются двери, плотно завешиваются окна.

Вместе с трамваем перестала работать единственная в округе школа – старейшая в городе. Разрушена двумя попаданиями. Нет здесь и детских садов. Край женщин и детей, дымных костров и брошенного жилья. И весёлых латок ситца на пробитом войной металле заборов.

Я верю в то, что когда-то, что-то изменится. Когда-то, но хватит ли моей жизни, чтобы увидеть эти перемены? И снова услышать весёлый стук трамвая по стареньким рельсам – сердца моей Вергунки.